Саша нагнулся, призакрыл глаза и понюхал. Людмила засмеялась, легонько хлопнула его ладонью по губам и удержала руку на его рте. Саша зарделся и поцеловал ее теплую, благоухающую ладонь нежным прикосновением дрогнувших губ. Людмила вздохнула, разнеженное выражение пробежало по ее миловидному лицу и опять заменилось привычным выражением счастливой веселости. Она сказала:
– Ну, теперь только держись, как я тебя опрыскаю!
И сжала гуттаперчевый шарик. Благовонная пыль брызнула, дробясь и расширяясь в воздухе, на Сашину блузу. Саша смеялся и повертывался послушно, когда Людмила его подталкивала.
– Хорошо пахнет, а? – спросила она.
– Очень мило, – весело ответил Саша. – А как они называются?
– Вот еще, младенец! Прочти на флаконе и узнаешь, – поддразнивающим голосом сказала сна.
Саша прочел и сказал:
– То-то розовым маслицем попахивает.
– Маслицем! – укоризненно сказала Людмила и легонько хлопнула Сашу по спине.
Саша засмеялся, взвизгивая и высовывая свернутый трубочкою кончик языка. Людмила встала и перебирала Сашины учебники да тетрадки.
– Можно посмотреть? – спросила она.
– Сделайте одолжение, – сказал Саша.
– Где же тут твои единицы да нули, показывай.
– У меня таких прелестей не бывало пока, – возразил Саша обидчиво.
– Ну, это ты врешь, – решительно сказала Людмила, – уж у вас положение такое – колы получать. Припрятал, поди.
Саша молча улыбался.
– Латынь да греки, – сказала Людмила, – то-то они вам надоели.
– Нет, что же, – отвечал Саша, но видно было, что уже один разговор об учебниках наводит на него привычную скуку. – Скучновато зубрить, – признался он, – да ничего, у меня память хорошая. Вот только задачи решать – это я люблю.
– Приходи ко мне завтра после обеда, – сказала Людмила.
– Благодарю вас, приду, – краснея, сказал Саша.
Ему стало приятно, что Людмила пригласила его.
Людмила спрашивала:
– Знаешь, где я живу? Придешь?
– Знаю. Ладно, приду, – радостно говорил Саша.
– Да непременно приходи, – повторила Людмила строго – ждать буду, слышишь!
– А коли уроков много будет? – сказал Саша, больше из добросовестности, чем на самом деле думая из-за уроков не притти.
– Ну вот, пустяки, все же приходи, – настаивала Людмила, – авось, на кол не посадят.
– А зачем? – посмеиваясь, спросил Саша.
– Да уж так надо. Приходи, кое-что тебе скажу, кое-что покажу, – говорила Людмила, подпрыгивая и напевая, подергивая юбочку, отставляя розовые пальчики, – приходи, миленький, серебряный, позолоченный.
Саша засмеялся.
– А вы сегодня скажите, – попросил он.
– Сегодня нельзя. Да и как сказать тебе сегодня? Ты завтра тогда и не придешь, скажешь: незачем.
– Ну, ладно, приду непременно, если пустят.
– Вот еще, конечно, пустят! Нешто вас на цепочке держат.
Прощаясь, Людмила поцеловала Сашу в лоб и подняла руку к Сашиным губам, – пришлось поцеловать. И Саше приятно было еще раз поцеловать белую, нежную руку, – и словно стыдно. Как не покраснеть! А Людмила, уходя, улыбалась лукаво да нежно. И несколько раз обернулась.
«Какая она милая!» – думал Саша.
Остался один.
«Как она скоро ушла! – думал он. – Вдруг собралась и не дала опомниться, и уже нет ее. Побыла бы еще хоть немного!» – думал Саша, и ему стало стыдно, как это он забыл вызваться проводить ее.
«Пройтись бы немного еще с нею! – мечтал Саша. – Разве догнать? Далеко ли она ушла? Побежать скорее, догонишь живо».
«Смеяться, пожалуй, будет? – думал Саша. – А может быть, еще помешаешь ей».
Так и не решился бежать за нею. Стало как-то скучно да неловко. На губах еще нежное ощущение от поцелуя замирало, и на лбу горел ее поцелуй.
«Как она нежно целует! – мечтательно вспоминал Саша. – Точно милая сестрица».
Сашины щеки горели. Сладостно было и стыдно. Неясные мечты рождались.
«Если бы она была сестрою! – разнеженно мечтал Саша, – и можно было бы притти к ней, обнять, сказать ласковое слово. Звать ее: Людмилочка, миленькая! Или еще каким-нибудь, совсем особенным именем, – Буба или Стрекоза. И чтоб она откликалась. То-то радость была бы».
«Но вот, – печально думал Саша, – она чужая; милая, но чужая. Пришла и ушла, и уже обо мне, поди, и не думает. Только оставила сладкое благоухание сиренью да розою и ощущение от двух нежных поцелуев, – и неясное волнение в душе, рождающее сладкую мечту, как волна Афродиту».
Скоро вернулась Коковкина.
– Фу ты, как пахнет сильно! – сказала она.
Саша покраснел.
– Была Людмилочка, – сказал он, – да вас не застала, посидела, меня надушила и ушла.
– Нежности какие! – с удивлением сказала старуха, – уж и Людмилочка.
Саша засмеялся смущенно и убежал к себе. А Коковкина думала, что уж очень они, сестрицы Рутиловы, веселые да ласковые девицы, – и старого, и малого своею ласкою прельстят.
На другой день с утра Саше весело было думать, что его пригласили. Дома он с нетерпением ждал обеда. После обеда, весь красный ог смущения, попросил у Коковкиной позволения уйти до семи часов к Рутиловым. Коковкина удивилась, но отпустила. Саша побежал веселый, тщательно причесавшись и даже припомадившись. Он радовался и слегка волновался, как пред чем-то и значительным, и милым. И ему приятно было думать, что вот он придет, поцелует Людмилину руку и она его поцелует в лоб, – и потом, когда он будет уходить, опять такие же поцелуи. Сладостно мечталась ему Людмилина белая, нежная рука.